Неточные совпадения
Нельзя сказать, однако же,
чтобы не было минут, в которые как будто пробуждался он ото сна.
Нельзя, однако же,
сказать,
чтобы природа героя нашего была так сурова и черства и чувства его были до того притуплены,
чтобы он не знал ни жалости, ни сострадания; он чувствовал и то и другое, он бы даже хотел помочь, но только,
чтобы не заключалось это в значительной сумме,
чтобы не трогать уже тех денег, которых положено было не трогать; словом, отцовское наставление: береги и копи копейку — пошло впрок.
В бричке сидел господин, не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок;
нельзя сказать,
чтобы стар, однако ж и не так,
чтобы слишком молод.
Нельзя сказать,
чтобы это нежное расположение к подлости было почувствовано дамами; однако же в многих гостиных стали говорить, что, конечно, Чичиков не первый красавец, но зато таков, как следует быть мужчине, что будь он немного толще или полнее, уж это было бы нехорошо.
Нельзя сказать наверно, точно ли пробудилось в нашем герое чувство любви, — даже сомнительно,
чтобы господа такого рода, то есть не так
чтобы толстые, однако ж и не то
чтобы тонкие, способны были к любви; но при всем том здесь было что-то такое странное, что-то в таком роде, чего он сам не мог себе объяснить: ему показалось, как сам он потом сознавался, что весь бал, со всем своим говором и шумом, стал на несколько минут как будто где-то вдали; скрыпки и трубы нарезывали где-то за горами, и все подернулось туманом, похожим на небрежно замалеванное поле на картине.
Никак бы
нельзя было
сказать,
чтобы в комнате сей обитало живое существо, если бы не возвещал его пребыванье старый, поношенный колпак, лежавший на столе.
Положительно и окончательно этого еще, правда,
нельзя было
сказать, но действительно в последнее время, во весь последний год, ее бедная голова слишком измучилась,
чтобы хоть отчасти не повредиться.
—
Нельзя согласиться даже с тем, —
сказал он, —
чтобы правительство имело эту цель. Правительство, очевидно, руководствуется общими соображениями, оставаясь индифферентным к влияниям, которые могут иметь принимаемые меры. Например, вопрос женского образования должен бы был считаться зловредным, но правительство открывает женские курсы и университеты.
— То есть как тебе
сказать?… Я по душе ничего не желаю, кроме того,
чтобы вот ты не споткнулась. Ах, да ведь
нельзя же так прыгать! — прервал он свой разговор упреком за то, что она сделала слишком быстрое движение, переступая через лежавший на тропинке сук. — Но когда я рассуждаю о себе и сравниваю себя с другими, особенно с братом, я чувствую, что я плох.
Наконец тянуть далее было
нельзя, и он
сказал, что место готово, но предложил пользоваться им на таких условиях, что согласиться было невозможно: например,
чтобы баниосы провожали нас на берег и обратно к судам.
Очевидно, что губернатору велено удержать нас, и он ждал высших лиц,
чтобы сложить с себя ответственность во всем, что бы мы ни предприняли. Впрочем, положительно
сказать ничего
нельзя: может быть, полномочные и действительно тут — как добраться до истины? все средства к обману на их стороне. Они могут
сказать нам, что один какой-нибудь полномочный заболел в дороге и что трое не могут начать дела без него и т. п., — поверить их невозможно.
Впрочем,
нельзя сказать,
чтобы и сами моряки были вовсе нечувствительны ко всем случайностям, постигающим плавателей.
— Что за дурни, прости господи, эти немцы! —
сказал голова. — Я бы батогом их, собачьих детей! Слыханное ли дело,
чтобы паром можно было кипятить что! Поэтому ложку борщу
нельзя поднести ко рту, не изжаривши губ, вместо молодого поросенка…
— Буду, понимаю, что нескоро, что
нельзя этак прийти и прямо бух! Он теперь пьян. Буду ждать и три часа, и четыре, и пять, и шесть, и семь, но только знай, что сегодня, хотя бы даже в полночь, ты явишься к Катерине Ивановне, с деньгами или без денег, и
скажешь: «Велел вам кланяться». Я именно хочу,
чтобы ты этот стих
сказал: «Велел, дескать, кланяться».
Он рассказывал минут десять,
нельзя сказать,
чтобы плавно и складно, но, кажется, передал ясно, схватывая самые главные слова, самые главные движения и ярко передавая, часто одною чертой, собственные чувства.
Но вот и
нельзя миновать,
чтобы не
сказать о нем хотя двух слов, и именно теперь.
Крыльцов что-то, чего
нельзя было расслышать,
сказал, указывая на Марью Павловну, и, нахмурившись, очевидно сдерживая кашель, закачал головой. Нехлюдов приблизил голову,
чтобы расслышать. Тогда Крыльцов выпростал рот из платка и прошептал...
— Землю, по-моему, —
сказал он, —
нельзя ни продавать ни покупать, потому что если можно продавать ее, то те, у кого есть деньги, скупят ее всю и тогда будут брать с тех, у кого нет земли, что хотят, за право пользоваться землею. Будут брать деньги за то,
чтобы стоять на земле, — прибавил он, пользуясь аргументом Спенсера.
Несмотря на то, что генерал не разрешил ему посещения острога утром, Нехлюдов, зная по опыту, что часто то, чего никак
нельзя достигнуть у высших начальников, очень легко достигается у низших, решил всё-таки попытаться проникнуть в острог теперь с тем,
чтобы объявить Катюше радостную новость и, может быть, освободить ее и вместе с тем узнать о здоровье Крыльцова и передать ему и Марье Павловне то, что
сказал генерал.
— Всё дело в ней, мне ведь нужно только,
чтобы эта пострадавшая душа отдохнула, —
сказал Симонсон, глядя на Нехлюдова с такой детской нежностью, какой никак
нельзя было ожидать от этого мрачного вида человека.
Нельзя сказать,
чтобы река имела много притоков: кружевной вид ей придают излучины.
Нельзя сказать,
чтобы на дворе было чисто,
нельзя сказать,
чтобы чисто было и в доме.
И действительно, он не навязывал: никак
нельзя было спастись от того, чтоб он, когда находил это нужным, не высказал вам своего мнения настолько,
чтобы вы могли понять, о чем и в каком смысле он хочет говорить; но он делал это в двух — трех словах и потом спрашивал: «Теперь вы знаете, каково было бы содержание разговора; находите ли вы полезным иметь такой разговор?» Если вы
сказали «нет», он кланялся и отходил.
Всякие же частные меры, рассматриваемые в категории средств, могут быть обсуждаемы лишь по мотивам целесообразности, почему и не может быть начертано единой и неизменной социальной политики христианства (
нельзя, напр.,
сказать,
чтобы христианство само по себе было против социализма, как хозяйственного строя, или же за него).
Во всяком случае, — и этому необходимо давать надлежащий вес при оценке Мейстера Эккегарта, — художник слова и спекулятивный метафизик слишком сильно и явно дают себя знать в его сочинениях,
чтобы можно было принимать все его идеи за религиозно-мистические интуиции и откровения, и никогда
нельзя уверенно
сказать, опирается ли проповедь Эккегарта на опытные переживания, или же она рождается из загоревшихся в душе его художественных образов и спекулятивных идей, которые он превращает в задачу для осуществления опытным мистическим путем.
Когда в третий раз царь набрал полную чашу и стал подносить ее к губам, сокол опять разлил ее. Царь рассердился и, со всего размаха ударив сокола об камень, убил его. Тут подъехали царские слуги, и один из них побежал вверх к роднику,
чтобы найти побольше воды и скорее набрать полную чашу. Только и слуга не принес воды; он вернулся с пустой чашкой и
сказал: «Ту воду
нельзя пить: в роднике змея, и она выпустила свой яд в воду. Хорошо, что сокол разлил воду. Если бы ты выпил этой воды, ты бы умер».
Когда повара принесли Поликрату его перстень и рассказали, как они нашли его, — Поликрат написал другое письмо в Египет к своему другу Амазису и описал, как он бросил перстень и как он нашелся. Амазис прочел письмо и подумал: «Это не к добру, — видно,
нельзя уйти от судьбы. А лучше мне разойтись с своим другом,
чтобы потом не жалеть его», — и он послал
сказать Поликрату, что дружбе их конец.
— Знаете ли что, —
сказал он вдруг, как бы удивляясь сам новой мысли, — не только одним разумом
нельзя дойти до разумного духа, развивающегося в природе, но не дойдешь до того,
чтобы понять природу иначе, как простое, беспрерывное брожение, не имеющее цели, и которое может и продолжаться, и остановиться. А если это так, то вы не докажете и того, что история не оборвется завтра, не погибнет с родом человеческим, с планетой.
Но
нельзя сказать,
чтобы его верно понимали.
— Был он лихой человек, хотел весь мир повоевать, и
чтобы после того все одинаково жили, ни господ, ни чиновников не надо, а просто: живи без сословия! Имена только разные, а права одни для всех. И вера одна. Конечно, это глупость: только раков
нельзя различить, а рыба — вся разная: осетр сому не товарищ, стерлядь селедке не подруга. Бонапарты эти и у нас бывали, — Разин Степан Тимофеев, Пугач Емельян Иванов; я те про них после
скажу…
— Вашего хозяина Господь недугом посетил, —
сказал Патап Максимыч. — Болезнь хоша не смертна, а делами Марку Данилычу пока
нельзя займоваться. Теперь ему всего пуще нужен спокой, потому и позвал он меня,
чтобы распорядиться его делами. И только мы с ним увиделись, первым его словом было,
чтобы я вас рассчитал и заплатил бы каждому сполна, кому что доводится. Вот я и велел Василию Фадеичу составить списочек, сколько кому из вас денег заплатить следует. Кому кликну, тот подходи… Пимен Семенов!..
— Да, —
сказал Веденеев, — сломился бы, ежели б промеж нас мир да совет были, ежели бы у нас все сообща дела-то делали. А то что у нас?.. Какое согласие?.. Только и норовят,
чтобы врозь да поперек, да
нельзя ли другу-приятелю ножку подставить…
Нельзя сказать,
чтобы Настасья отличалась красотой.
Строгое было время, хотя
нельзя сказать,
чтобы особенно умное.
Нельзя сказать,
чтобы Симановский не имел успеха у женщин.
Нельзя сказать,
чтобы он возмущал грубостью; больше вызывал он неприязнь своей чиновничьей выправкой и нежеланием снизойти до более мягких и доступных приемов.
Нельзя сказать,
чтобы тогдашняя барщина (по крайней мере у отца) подъедала хозяйство самих крестьян. Она усиливалась в рабочую пору, но если выгоняли на работу лишний раз против положения (то есть против трех-четырех дней в неделю), то давались потом льготные дни или устраивали угощение, род „помочи“.
Нельзя сказать,
чтобы ее приглашение отзывалось особенной настойчивостью, и я уже было хотел отказаться от него, но Олеся, в свою очередь, попросила меня с такой милой простотой и с такой ласковой улыбкой, что я поневоле согласился.
Нельзя сказать,
чтобы в этом пансионе господствовало последнее слово педагогической науки. Сам Рыхлинский был человек уже пожилой, на костылях. У него была коротко остриженная квадратная голова, с мясистыми чертами широкого лица; плечи от постоянного упора на костыли были необыкновенно широки и приподняты, отчего весь он казался квадратным и грузным. Когда же, иной раз, сидя в кресле, он протягивал вперед свои жилистые руки и, вытаращив глаза, вскрикивал сильным голосом...
Эти поездки с Антосем в Гарный Луг были для нас настоящим праздником;
нельзя сказать,
чтобы нам было особенно удобно в ободранной и тесной гарнолужской таратайке.
— За что же? Ну, спасибо. Послушайте, выпьемте еще бокал. Впрочем, что ж я? вы лучше не пейте. Это он вам правду
сказал, что вам
нельзя больше пить, — мигнул он мне вдруг значительно, — а я все-таки выпью. Мне уж теперь ничего, а я, верите ли, ни в чем себя удержать не могу. Вот
скажите мне, что мне уж больше не обедать по ресторанам, и я на все готов,
чтобы только обедать. О, мы искренно хотим быть честными, уверяю вас, но только мы все откладываем.
— Смотрите, капитан, это прямо сюда, —
сказал, подшучивая, Калугин и толкая Праскухина. Пройдя еще немного с ними, он повернул в траншею, ведущую к блиндажу. — «
Нельзя сказать,
чтобы он был очень храбр, — этот капитан», — подумал он, входя в двери блиндажа.
— Нет, —
сказал Петрович решительно, — ничего
нельзя сделать. Дело совсем плохое. Уж вы лучше, как придет зимнее холодное время, наделайте из нее себе онучек, потому что чулок не греет. Это немцы выдумали,
чтобы побольше себе денег забирать (Петрович любил при случае кольнуть немцев); а шинель уж, видно, вам придется новую делать.
Впрочем,
нельзя сказать,
чтобы не было к нему никакого внимания.
Надо
сказать, что этот злой фейерверк пускался всегда с таким расчетом,
чтобы Пуп его услышал. Он слышал, злился, портил себе кровь и характер, и, в сущности,
нельзя было понять, за что взрослые балбесы травят несчастного смешного человека.
Нельзя сказать,
чтобы выпускные юнкера особенно хорошо знали географию.
— Ну, теперь идите в роту и, кстати, возьмите с собою ваш журнальчик.
Нельзя сказать,
чтобы очень уж плохо было написано. Мне моя тетушка первая указала на этот номер «Досугов», который случайно купила. Псевдоним ваш оказался чрезвычайно прозрачным, а кроме того, третьего дня вечером я проходил по роте и отлично слышал галдеж о вашем литературном успехе. А теперь, юнкер, — он скомандовал, как на учении: — На место. Бегом ма-а-арш.
И
нельзя сказать,
чтобы этот выбор был очень легким.
В эпоху, описываемую в нашем романе, тоже
нельзя сказать,
чтобы он не тяготел к ним.
— Смешно, —
сказала, вставая, Лиза. — Розанова принимать опасно; Райнера опасно пустить жить, а принимать можно; людей, которые живут у Райнера, тоже
нельзя пустить жить с нами, тогда как на них рассчитывали при устройстве этого жилья, а какого-то Грабилина, у которого, только деньги заняли, надо пускать,
чтобы комнаты не гуляли! Какое же это социальное общежительство!